Andreas Gursky @ The Hayward Gallery, Southbank Centre, London.
 Andreas Gursky, 2000 (and 2014)

Andreas Gursky, 2000 (and 2014)

18 Feb/февраля 2018

Am I sad for wanting everyone talented slash mesmerising to be Russian so I could claim them? Gursky is definitely giving me reason to continue with this, what with the brilliance of his works and the suspiciously Russian-sounding name? Alas, the basic research I have done does not let me in on his blood line. Everyone in the family was German, they say.

Gursky sometimes compares his photography to works of a writer – which I love! – in that he sees the construction of his work as similar to the way that a writer might recall a landscape, for example. Clever, clever.

It was difficult to choose which photograph to put up for this post, they are all immense and clear-lined and structured and overwhelming and not by their massive sizes alone. Gursky likes to define expectations about what is worth photographing (there was an enormous picture of a grey carpet patch), ending up with structural landscapes and a lot of visual order. I went with this May Day IV because a) it uncharacteristically depicts people b) in the ‘90s it could have been me in it and c) the photograph is so long that it was actually taken in parts and the glued together, so to speak, so that each and every participant of this magnificent rave can be seen clearly from the same vantage point. Equality!

Это придурковато, что мне нравится находить русские корни в каждом необыкновенном чёрточка талантливом человеке, чтобы к ним хоть с какого боку приписаться? Гурский мне даёт очередную вескую причину, чтобы в данном духе продолжать: и работы – отвал башки, и фамилия подозрительно славянская. Ан нет, порылась в архивах, детального отчёта о древе не нашла. Типа, все в семье были немцы.

Иногда Гурский любит сравнивать свою работу фотографа с работой писателей – согласна! – в том, что он смотрит на построение своих работ как писатель на, скажем, воспоминание о пейзаже, пролетевшем мимо него из движущегося авто. Неглупо.

Выбрать фотографию для поста было тяжеловато, они все огромных размеров, с чёткими линиями и структурой, и тем самым подавляющие не только габаритами. Гурский старается бросать вызов привычным ожиданиям тому, что подходит под предмет фотографии (например, одна огромная работа изображает часть серого ковра, на котором все ворсинки рассмотреть можно), в следствии чего его работы, в основном – это структурированные пейзажи и куча визуального геометрического порядка. Выбрала этот «Майский день IV» потому, что а) одна из немногих с людьми, б) в 90-х на ней могла оказаться красивая я и в) фото такой большой длинны, что для необходимого эффекта было сделано в несколько щелчков с разных точек и потом «склеено». Таким образом, фокус-покус, разглядеть на сем великолепном рейве можно каждого участника из нескольких тысяч. Равенство!                                              

 
Ilya Kabakov @ The Tate Modern, London.
 Ilya Kabakov, 1987

Ilya Kabakov, 1987

23 Jan/января 2018

It is funny how visual art can work: even if you’ve no background in it or any knowledge whatsoever in its value, you are automatically, almost inevitably drawn into it if it depicts something already familiar to your memories. Like when I look at this piece I don’t need to learn its title, I don’t need to come up close (though I still do), I don’t need to look any further because I feel what it’s like to be IN IT. As any and every kid raised in communism would remember, the formal parades, collectively and meticulously organised throughout the country to celebrate some revolution or other, were attended by everyone and, as far as a child could fathom, were the best, most festive days in the year. My spirit was so high on those occasions I could hardly breathe while joining the obligatory marches. There were flowers! There were balloons! There were colour and music!

And even though I grew up in the smallest of towns in the Russian Far East and, as far as I can tell, the painting is showing a place much bigger (Gorky Park in Moscow?), it doesn’t matter because, thanks to the regime, everywhere was the same, and the familiarity transcends through time, space and generations, apparently.

Fun fact, see the little pieces of paper stuck onto the painting (of course you do): this is Ilya Kabakov plying with art materials during the time when and in a country where art materials didn’t exist. He uses candy wrappers. My friends and I used to bury candy wrappers in the sand as “treasure”, they were so shiny and provided so much delight we never wanted to get rid of them.

Иногда в традиционном искусстве всё очень просто: можно не обладать даже минимальными знаниями о его истории или ценности той или иной работы, но, словно автоматически, почти неизбежно ощутить себя ВНУТРИ ЕЁ. Так случается, когда картина изображает уже знакомые памяти сюжеты. Ещё до прочтения названия этой работы – «Праздник Номер 6» – любой ребёнок, взрощенный на коммунизме, сможет по памяти определить, о чём она, и можно даже близко не рассматривать. Я-то помню чудесные дни, когда вся страна коллективно выметалась на улицы, чтобы, не ударив в грязь лицом, громко отметить какую-нибудь очередную революцию или пятилетку. Моё детское сердце вырывалось при виде стольких флагов, шариков, цветов и музыки!

И пусть я выросла в маленьком городке на Дальнем Востоке страны, а картина, по-моему, описывает место более обширное («Парк Горького» в Москве?), это не имеет значения, потому что, благодаря полит режиму, везде всё было одинаково, и чувства в памяти способны преодолеть расстояния, время и поколения.

И вот ещё: Илья Кабаков наклеил на картину бумажки, потому что хотел экспериментировать с арт материалами, но в то время интересных материалов в СССР, конечно, не было. Он просто использовал конфетные фантики. Я в песочнице с подружками тоже обёртки закапывала по детству, словно сокровище, от таких блестяшек избавляться не хотелось - «игра в секретики» мы это называли. 

 
Takashi Murakami @ The Garage Museum Of Contemporaty Art, Mosocw.

12 Jan/января 2018

When you’re surrounded by so much disarming cuteness you can’t prevent the awwws and the ohhhs flying out of your mouth. This uniquely Japanese aesthetic – “kawaii” – literally translates as “cute”. And Murakami wants to figure out why this obsession with whimsicality and brightness exists and well, his theory and exploration won’t necessarily put you off cartoons for life but spine chills are a possibility. Basically, after the nuclear bombing of Hiroshima and Nagasaki during the WW2, Japan felt like a “dependable child” obliged to follow America’s “adult guidance”, it sort of went into a state of wilful innocence and infantilism. This is as reductive as I possibly could have gone, but it’s fascinating how the take on Murakami’s art changes once you’re aware of this connection.

All these flowers and COLOUR and psychedelic joy underneath the description on the wall that reads: “’The sky above Hiroshima is clear. Drop the first bomb.’ A few seconds later, all the clocks in the city stopped at 8.15”. Chills, chills, chills…

Also, I would love to personally extend multiple gratitudes to both the curators and the artist for zero preciousness regarding photography. It’s an important part of the experience for me personally, and a smart approach for the artist considering that all the work copies are already up on google. I will always appreciate an established artist who doesn’t get paranoid about copy rights. To prove the point: is mine not the CUTEST picture you have seen?

Когда куда б глаз ни глянул, отовсюду кучи обезоруживающей прелести, никак не остановить изо рта ахи и охи. Этот уникальный стиль - «кавайи» - принадлежащий Японии, так и переводится: «милый». И Такаси Мураками через свои работы пытается докопаться, откуда у этих милашей ноги растут, почему японцам присущи такая яркость и мультяшность. Не знаю, как вы, но я после ознакомления с его теорией, не то чтоб мультики навсегда перестала смотреть, но точно припотела. В общем, после атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки во Вторую Мировую, Япония почувствовала себя беспомощной и преднамеренно невинной, как ребёнок, страной, нуждающейся в шефстве «взрослой» Америки. Это, конечно, мега упрощённо, но достаточно для того, чтобы реакция от просмотра картин поменялась при понимании, что с чем связано.

Все эти цветочки, невообразимо яркие краски и психоделические радости помещены под табличкой-описанием: ««Небо над Хиросимой ясное. Сбрасывайте первую бомбу.» Спустя несколько секунд, все часы в городе остановились на 8.15.» Вот тебе и милаши на холстах.

Я бы хотела, пользуясь случаем, протянуть руки благодарности и кураторам, и художнику за полную свободу в плане фотографии. Для меня лично это важная часть походов по галереям, а для художника – умный подход к ситуэйшн: что запрещать, когда уже давно все работы живут в гугле. Мне всегда будет импонировать состоявшийся, успешный мастер искусства, не обладающий паранойей по части авторских прав. Тому в подтверждение: разве не самая у меня милашная фотка получилась?

 
Modigliani @ The Tate Modern
nude_1917_social_and_website_crop_1200px_v2_003.jpg

23 Dec/дек 2017

There are two things my best friend Kelly, and, almost by association, I are hopelessly in love with: Paris and tortured souls. It is no surprise that she was the one who’d been on my case about the existence of Modigliani’s art. Originally from Italy, he came to Paris in the early 1900s for, you know, “excitement and variety”. YOU KNOW.

He stuck to portraiture throughout his entire career and my favourite obviously are his nudes. No doubt he painted them for the men but the poses are dominating, suggestive and, looking straight at you, “as if they are daring you to desire them” and this reference just wrote itself. Apparently, such unhidden sensuality coincided with women’s increasing independence during those times. Hell yeah, ladies of the 1910s!

Do any of the portraits remind you of Beyonce? The eyes, right? The famous almond shape. Modigliani was obviously onto what the future of beauty would hold.

Есть две вещи, в которые моя лучшая подружка Келли и, через ассоциацию с ней, я безнадёжно влюблены: Париж и терзающиеся души. Поэтому ничего удивительного в том, что именно она в течение долгих лет не отступала от меня в плане работ художника Модильяни. Родом из Италии, он переехал в Париж в поисках «развлечений и разнообразия» в начале 1900-ых. Я думаю, вы понимаете, за чем конкретно он приехал.

Всю свою карьеру он посвятил портретам, несмотря на их в то время упавшую популярность. Не стоит даже говорить, что мои любимые из его работ – написанные с натуры. Без сомнений, он писал их для покупателей мужского пола, но модели не терялись: доминировали холсты, принимая вызывающие позы и глядя прямо смотрящему в глаза, словно бросая вызов возжелать её не пережелать. Чувственность, которую точно не спрячешь. Оказывается, к этому времени женщины Франции начали делать первые шаги к собственной независимости. Виват, феминистки 1910-ых!

Вам эти портреты Бейонсе не напоминают случайно? Глаза, да? Формы миндаля. Модильяни ясно-понятно уже тогда всё знал и видел красоту будущего. 

 
Banksy's Basquiat @ The Barbican
76637C96-5D75-4DDC-9BB2-50D59489995D.jpeg

6 Dec/декабря 2017

You know what I don’t get about the millennial life? Art work copy rights. I understand why an up and coming artist would want to protect their work because they may be financially struggling (they are ALWAYS financially struggling) but the well-known works by the world’s most famous painters/photographers/sculptors which are exhibited in the most prestigious galleries? What sense does it make that I can’t take a picture of them and share on my social media but I can freely find them online and use those images for the same purpose instead? Lame. Barbican, I am standing in the middle of the Basquiat’s exposition and I am looking at you.

Which is why street art is the best art. There is as much anarchy in what it represents (it’s for them people, take photos!) as there is in Banksy’s reign of it. You can say what you want – he’s a sell-out, it’s “low” culture – he is the king of my street heart. And it looks like the king is as appreciative of Basquiat and his complicated, complex, intense, emotional works. I freaking love it that Banksy got up one fine morning, got his balaclava on (I totally picture him working in a balaclava) and spray painted the sh-t out of Barbican Centre’s walls with an homage to his fellow king, one whose reign was tragically too short.

Я вот c чем не могу разобраться в новом тысячелетии: права на работы искусства. С нищими художниками всё просто: они оберегают свои работы от подделывания, потому что в работе хлеб – не продал-не поел. Но почему в самых раскрученных и больших галереях мира нельзя фотографировать всем давно известные работы художников-фотографов-скульпторов с мировыми именами? Сфотать на месте для своих памяти и соц сетей я не могу, а найти в одну секунду то же самое в гугл – могу. Чё к чему? Пришла на выставку своего любимого Баскиата, а фотать, естественно, запрещено – как будто сейчас с моих снимков все подельщики бросятся эскизы мазать.

Это одна из причин, почему уличное искусство – лучшая форма искусства. В идее, которую оно в себе несёт (искусство в массы!), столько же анархии, сколько в правлении им художником Бэнкси. Можно хоть что про Бэнкси говорить – продажный он, и не искусство это вовсе – но моего плебейского сердца он король. И похоже на то, что король тоже знает цену Баскиату с его непростыми, растерзанными кистями и замученными чувствами холстами. У меня башню рвёт от мысли того, как утречком Бэнкси встал с кровати, натянул балаклаву (раз уже столько лет никто не может разгадать, как он выглядит, должен же он в балаклаве работать?) и отдал граффити-честь посредством стен почтенного центра искусства Баскиату, который тоже бы по сей день правил, если бы не трагичный кирдык.

 
Pyotr Pavlensky @ The Saatchi Gallery
CBFDF527-94FD-4E50-B126-7FAB89E98BD8.jpeg

Sometimes, as a self-proclaimed pacifist, I struggle with violence, whether it’s harm caused by someone else or self-imposed, with exceptions of a good old thriller, I prefer not to actively look at it. Like, I can take the sight of blood but it’s the vulnerability and exposure that precede it that I struggle to stomach. I am sensitive to suffering all right. On the other hand, I am in awe of them humans who have zero f-cks to give about oppressive regimes and go balls-out, in the case of Pavlensky literally, against the Government’s control. And then do it again and again. Does this mean though that Pyotr Pavlensky now has no ear and his balls and mouth are all f-cked up? Brrrrr

This Carcass (2013), however, is a pretty powerful image, non? The barbed wire, according to the artist, “represents the repressive legal system”, and even if you are not particularly educated on the country’s questionable democracy, you get the visual sense of how Mother Russia has or has not recovered post communism and its identity squashing tactics, how far it has or has not come.

Бывают моменты, когда я, как и положено самозванцу пацифисту, никак не могу справиться с ужасом мыслей о насилии, будь оно исходящим от посторонних или направленным на самих себя. Если речь идёт не о ништяковом каком-нибудь триллере, то, пожалуйста, увольте, я не хочу никаких кровяных кишок. Сама кровь меня волнует мало, от её вида в обморок не падаю, проблема в представлении уязвимости и страданий, которые ей предшествуют. Меня именно человеческая ранимость и незащищённость терзают. С другой стороны, я в восхищении от людей, которым наплевать на страхи и последствия своей борьбы против гнетущих режимов, людей, в прямом смысле яйца готовых отдать за то, какой они видят справедливость. Яйца, рот и ухо в придачу. Я пока не очень разобралась, зажили ли эти раны на Петре Павленском или это уже навсегда, но по-любому брррррр…

Как отдельно взятый снимок, как картина, на которую смотришь, этот «Каркасс» (2013) обладает силой-властью, правда? Как сказал сам Пётр Павленский, колючая проволока «символизирует репрессивность системы закона», и даже те, кто о «демократии» в России знают не много, могут на визуальном уровне представить, насколько далеко или не очень сдвинулась наша Родина-Матушка со времён коммунизма и его любимого подавления индивидуальности.

 
Marcel Duchamp @ The Royal Academy
i8a75hcgs05nzhwapnjf.jpg

If I told you that in a room not totally jacked up with art works, where all the works had been carefully spread out, I walked around this giant Large Glass (The Bride Stripped Bare By Her Bachelors, Even, 1915-23) by Marcel Duchamp three times before almost physically bumping into it, literally in the centre of the room, would you believe me? If you knew me personally you would.

Oh, but it was magical to look at. I know that Duchamp wanted to practise “anti-art” and reject traditional painting, but anti-art my ass. This was a thing of an almost 3x2 metre breath-taking beauty. Apparently, the artist, not unlike his crazy-ass best friend Salvador Dali, was into deciphering Eroticism (hence the name of the piece), which in his mind – and art – was something drawn on mechanics, physics and mathematics. I totally relate, this is exactly how I look at Eroticism.

Вы не поверите, но в помещении, не до кучи заваленном картинами и скульптурами, где, наоборот, работы были развешаны очень обдуманно и с большими расстояниями, я три раза умудрилась обойти вокруг этого гигантского «Большого стекла (невесты, раздетой своими холостяками, одной в двух лицах)» (1915-23) Марселя Дюшана, пока практически лбом в него не упёрлась, прямо посреди комнаты. Кто меня лично знает, тот поверит.

Но Боженьки мои, на него смотреть – это волшебство. Я понимаю, что Дюшан был прародителем Антиискусства и боролся за отречение традиционных взглядов на то, что искусство должно собой представлять, но я в этой почти 3х2 метровой прелести никакого отречения от традиционной красоты не вижу – аж дух захватывает. Дюшан, оказывается, как и его закадычный мега-странный друг Сальвадор Дали, был заинтересован Эротицизмом (а кто не заинтересован?), откуда и полное название стекла, но рассматривал его с точек зрения механики, физики и математики. В общем, точно как и я рассматриваю Эротицизм.